cover

Скачать последний номер
PDF
JPG
Архив номеров
Интересное в номере
Общество
День полотенца
Общество
Кэрри трейд(ец)?
15/05/2013

Александр Архангельский. Мы формируем Большого Читателя…


Александр Архангельский. Мы формируем  Большого Читателя…

Недавнее известие о том, что школьная программа по литературе может пополниться новыми произведениями современных авторов, за счет исключения классики, вызвало бурление общественности. О том, насколько подобные слухи оправданы, об отборе авторов, о преподавании литературы в целом и о специфических проблемах российского общества Pulse побеседовал с автором ряда школьных учебников, литературоведом, литературным критиком, публицистом, телеведущим и писателем Александром Архангельским.

— Какая задача сегодня возлагается на Литературу как на школьный предмет? И как определена конечная цель ее преподавания?

Возлагается — кем? И кем определена? Политической властью? В этом смысле, слава Богу, пока все идет, как в гоголевском анекдоте: «Пушка сама по себе, а единорог сам по себе». Истории в этом отношении повезло меньше, за нее уже взялись, причем если президент сравни­тельно осторожно говорит о едином учебнике в смысле единой концепции исторического пути России, то уже вслед ему министр культуры рассуждает о единственном учебнике, который вытеснит все остальные и тогда наступят благословенные идеологические времена. Тогда кем возлагается? Обществом? Да оно не очень понимает, зачем ему литература. Вот недавно я читал — на полном серьезе — рассуждение о том, что конечная задача такого предмета, как литература, это научить грамотно читать инструкции и четко выражать свои мысли. Педагоги? Да кто ж их слушает. Педагоги, которых мы давайте не будем путать с урокодателями, прекрасно знают, что у литературы как предмета эстетического цикла есть несколько целей, которые друг друга дополняют. Во-первых, ­научить ребенка видеть мир сквозь призму образов, не как набор абстрактных тезисов, а как живую, движущуюся, чувственно насыщенную картину. Затем, прошу прощения за банальность, воспитать его душу. Дать ему навыки профессионального читателя – который считывает замысел автора, отделяет от точки зрения героя, от своего взгляда на мир. Ну и попутно развить память, приучить к той самой риторике, дать своего рода шифры и пароли, которыми обмениваются люди одной культуры — невозможно быть русским и не знать, кто такой Онегин, за что утопили Муму или не помнить сюжет «После бала».

Кто-то мне скажет в ответ — а в нашей школе не так, у нас детей натаскивают на знание текста. И очень плохо, что не так, отвечу я.

— Если все-таки базироваться на постулате о «воспитании души»…Как происходит выбор современ­ных авторов для изучения в школе, и кто конкретно этот выбор производит?

Есть программа РАО и есть задания для ЕГЭ — там перечислены имена; мы, авторы учебников, можем что-то до­бав­лять, варь­ировать, но основной спи­сок — если хотим получить разреши­тельный гриф и прийти в школу — обяза­ны учитывать. Какие-то авторы будут прочи­таны в отрывках, в младших классах, от «Уроков французского» Распутина до рассказов Богомолова и Казакова, какие-то чуть позже, а в 11 классе бедному школьнику придется иметь дело со всем колоссальным массивом 20 века, вплоть до сего дня. К счастью, я 11-м классом не занимаюсь, мой уже действующий 10-й класс заканчивается на Чехове, а та линия с 5-го по 9-й, которой я сейчас занимаюсь, не предполагает сосредоточенности на современной литературе. Хотя, повторяю, и Казаков, и Ахмадулина, и даже Гамзатов отдельными примерами представлены.

Люди, которые рвут волосы на голове и ужасаются тому, что этот, этот, этот не вошел — просто не представляют себе, что реально прочесть в заданные сроки, а что нет. Если у этих людей есть административные рычаги, они кладут на стол президенту справки — мол, злодеи выкинули Куприна, Лескова, а всунули Пелевина и Улицкую. Хотя никто Лескова не выкидывал, а Улицкая с Пелевиным изучаются в обзоре, и только один автор одной из множества программ, Борис Ланин, включил их текстами — в виде эксперимента. И включил по той простой причине, что Пелевин написал самый характерный текст рубежа 90-х и 2000-х, его можно не любить, но знать о его существовании полезно — сегодня. А что будет через 10 лет, увидим. Но это почти неизбежно: в образовании, как в культуре или спорте, разбираются все, и логика у большинства критиков простая, вот я люблю такого-то, а почему это его нет? а такого-то не люблю, а он есть? это что же, диверсия? Не диверсия, дорогой, это неизбежность. И во все времена современная литература попадала в школьный курс со скандалами и спорами — материал не отстоялся, консенсуса нет и быть не может, все слишком горячо, не зажило. А консенсус достигался постепенно и не математическим расчетом, но победой экспертного мнения над любительским. Или вы думаете, что Пушкин сразу вышел в общепризнанные классики? Не ­тут­-то было.

— Такие авторы, как Распутин и Трифонов являются яркими выразителями своей исторической эпохи. Но ведь есть и авторы, которые вообще не привязаны в своих мыслях ни к времени, ни к пространству, в частности братья Стругацкие и Иван Ефремов с его «Часом быка». Почему они остаются неохваченными школьной программой?

Почему Стругацкие и Ефремов у большинства авторов программ для 11 класса в обзоре, а Распутин с Трифоновым представлены текстами? Во-первых, не знаю, я же сказал, что 11- м классом никогда не занимался. ­Во­-­вторых, хотя бы потому что фантастика особая, я бы сказал, специфическая отрасль литературы, она ближе к истории общественной мысли, чем к истории словесной. Хотя бы потому что идеи в ней важнее слов. И между ними, в свою очередь, тоже есть разница: Стругацкие тем дальше от фантастики, чем ближе к словесной вязи, их имеет смысл именно читать, а не включать в ­обзор — если учитель способен втиснуть их в рамки изучаемого материала. А исторические утопии Ефремова необычайно хороши как внеклассное чтение, в них много интересного, познавательно, но зачем их включать в основной курс, убей — не пойму. Одни кочующие со страницы на страницу однотипные штампы в описании женской красоты чего стоят.

– На одной из творчес­ких встреч вы сказали, что «GenerationP» —  культурное событие, поэтому его нужно изучать. Но не происходит ли в данном случае некой подмены понятий, и не проводится ли здесь тождество между полезностью содержания данной книги и ее хоро­шей, в том числе коммерческой, раскрученностью?

Я не сказал (и даже ни разу не подумал), что «GenerationP» культурное событие. Совсем ранний Пелевин, быть может, а это — уж точно нет. Но это знаковая книга, которая очень точно харак­теризует свое время, слом эпох, крах 90-х и неизбежный уже провал в нулевые с их хорошо выстроенным маразмом. Пока мы не перешли к неизбежному укрупнению кадра, и различение 90-х и нулевых по-настоящему важно (потом, спустя годы, это сотрется, потеряет такую степень значимости), именно эта книга Пелевина о чем-то важном школьнику скажет. Можете поймать меня на противоречии и напомнить только что сказанные слова о Ефремове — про то, что это небольшая литература, хотя и важное высказывание, чего тянуть в школьный курс. Я отвечу, что — а) никуда не тяну, я только обсуждаю логику тех, кто тянет, б) в том и дело, что рано или поздно Пелевин сместится туда, где пребывает Ефремов. В тот раздел, который интересен, но не формирует читательскую культуру. Во внеклассное чтение. А его место займет кто-то другой, тоже характерный и тоже постепенно устаревающий.

Но с упрямством, достойным лучшего применения, я готов повторять: важны не списки, а важно качество чтения. Радикалы говорят, что можно весь 10-й класс изучать одного лишь Толстого и через «Войну и мир», как через призму, увидеть всю классику, от Некра­сова до Чехова. Я думаю, что полезно кругозор все-таки расширить, однако принцип верен: мы не литератур­ную энциклопедию забиваем в голову ­ребенку, мы формируем Большого Читателя, который в конечном счете сможет обходиться без наших советов и нашей помощи. Эмоционально развитого человека… ну и так далее.

— Насколько вам близко высказывание из «Гадких ­Лебедей» АБС: «Вы родили их на свет и калечите их по своему образу и подобию»?

Если вы имеете в виду, что я плохо делаю учебники, то не близко. Если вы имеете в виду, что в школе навязывается какой-то прежний тип знания обо всем, включая литературу — то не близко тем более. Потому что только так и передается традиция: она в известном смысле навязывается, потом против нее начинается бунт, но бунт происходит вполне в рамках традиции, и тем самым история продолжается. Если же вы имеете в виду, что в сегодняшней России все скатывается к советскому уродству, и оно навязывается следующему поколению в разных формах, включая школьную — согласен вполне.

— То, что вы говорили о сегодняшнем сползании в архаику, сильно перекликается с высказыванием Ежи Леца: «у каждого века есть свое средневековье». Судя по повсеместному насаждению веры (причем в самом примитивном ее понимании), которое происходит на государственном уровне, мы действительно уже недалеки от опускания на средневековое дно. По каким признакам, на ваш взгляд, можно будет определить, что мы уже «доползли» до этого дна и пора уже выплывать обратно. И что сможет послужить толчком к обратному подъему?

Начнем с того, что никакого насаждения веры я не вижу. Вижу — чисто политическую игру в символы, в солнечные зайчики, которые отбрасывают на власть купола. Как только перестанут отбрасывать (а судя по всему, мы близки к этому), ситуация вывернется наизнанку, и мы получим обратный результат, уже опробованный перед президентскими выборами, когда с цепи спускают убежденных врагов всего церковного – типа Невзорова, поручают им погрубее хамить по адресу веры и замеряют реакцию. Напомню, что Невзоров, а не Патриарх или муфтий был доверенным лицом Путина на выборах. Но это так, замечание в сторону. Вы спрашиваете, как почувствовать дно и ощутить начало выхода из тупика, начало подъема. Знаете, судя по опыту других стран, которые вступали на путь ненасильственных перемен, дно ощущалось историческими нациями инстинктивно — еще вчера все действуют по принципу наименьшего сопротивления, а сегодня вдруг уже ощутили, что все, край, быстрая и гарантированная гибель, либо перемены. Пока такое ощущение не возникнет, никто не согласится на бесконечные издержки, которые связаны с переменой всего строя жизни. Начиная с образования и кончая отношениями в обществе, трудовыми практиками, налогами — и так далее, и так далее, и так далее. Никто не может сказать, когда и как это произойдет, но как только случится — мы все это осознаем.

— Вы как-то сказали, что Россия страна ­нериторической культуры, в которой тот, кто знает не говорит, а тот, кто говорит — не знает. По части «незнающих говорунов» вопросов нет, таковых хватало во все времена. А почему, на ваш взгляд, не говорят те, кто знает? Это «фишка» времени или в России так было всегда?

Жизнь так была устроена в советское время. Ученый не нуждался в публичном отстаивании своих идей, потому что его финансирование никак не зависело от общества, от гражданина; зачем ему убеждать людей в необходимости науки, если власть от людей не зависит? Писателю было лучше бормотать под нос — скажешь еще чего-нибудь не то, и книги из плана выкинут, уж лучше ­невнятица. А рабочего кто учил риторике? И зачем? Чтобы он права умел качать? До революции рая не было, но и культуры бормотания не было тоже. Все, от Владимира Соловьева до Ивана Киреевского и от Дмитрия Менделеева до Павла Флоренского были речисты. Им было ЧТО сказать — и КАК сказать. А двадцатый век сформатировал закомплексованного бормотуна, который своим вольным зудением отличался от партийного пустобреха. Лечить это нужно также, как все остальные гуманитарные болезни — переменой школьного курса, введением в него риторики, дискуссий, публичных диспутов. И аймет это много времени, годы и годы.

— Вы долгое время работаете на телевидении. Чего, на ваш взгляд, ему сейчас не хватает? Какие программы вы бы добавили, если бы этот вопрос зависел всецело от вас?

Не скажу. На телевидении у меня есть одно необсуждаемое ограничение: я ничего не говорю публично о телевидении. О политике могу, о ТВ нет. Это жесткая закрытая корпорация, которая говорит о чем угодно, только не о себе самой.

- Скажите, пожалуйста, пару слов о вашей новой книге «Музей революции».

Автор, который вынужден говорить о своей книге с читателем, который эту книгу еще в руках не держал, делается беспомощным идиотом. Мычит, разводит руками, повторяет, потея: ну это… написал… вот. Что сказать? Последние четыре года почти каждый день, с долгими отлетами подальше от Москвы, я писал роман «Музей революции». И надеялся, что он будет далек от жизни. А он вышел — и жизнь на него наложилась, как рисованный фон накладывается на мультипликационную картинку. Что я имею в виду? Прочтете — узнаете. А не прочтете, что ж. Кто не спрятался, я не виноват.

Pulse.ru

ОБСУЖДЕНИЕ

vcq zbm ktgbtg пишет

proscan tablet big lots viagra online wells fargo arena ia

Ответить
Добавить комментарий